И.М.Тронский
История античной литературы
Учебник для студентов филологических специальностей университетов

Оглавление
 


РАЗДЕЛ I. АРХАИЧЕСКИЙ ПЕРИОД ГРЕЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

ГЛАВА III. РАЗВИТИЕ ГРЕЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ В ПЕРИОД СТАНОВЛЕНИЯ КЛАССОВОГО ОБЩЕСТВА И ГОСУДАРСТВА

3. Лирика

2) Элегия и ямб

Элегия и ямб — важнейшие лирические жанры, созданные в Ионии. И тот и другой жанр связан с фольклорными обрядовыми песнями; однако новое содержание, порожденное социальной революцией VII — VI вв., не только тематически обогащает фольклорные жанры, но и поднимает их на высшую ступень: народная песня превращается в индивидуальную лирику, в которой находят свое выражение противоречия эпохи, ее политическая борьба и мировоззренческие проблемы.
Так, элегией в Малой Азии называлась заплачка, причитание, соответствующее греческому threnos'y (стр. 21); она исполнялась в сопровождении малоазийского инструмента, фригийской флейты. Древнеионийская литературная элегия не имеет, однако, обязательного скорбного характера: это — лирическое стихотворение наставительного содержания, заключающее в себе побуждения и призывы к важному и серьезному действию, размышления, афоризмы и т. п.[1] Элегии пелись на пирах и народных сходках. Внешним признаком элегии, который отличал ее от всех других жанров, является особый стиховой строй, регулярное чередование гексаметра со стихом несколько иной структуры, пентаметром,[2] образующее строфу из двух стихов, элегический дистих (элегическое двустишие). Это мелодическое построение, вероятно, было уже свойственно старинной заплачке, и литературная элегия переняла его, вместе с аккомпанементом флейты. Следы былого траурного характера элегии сохранились также в использовании элегического размера для стихотворных надписей на надгробных плитах («эпиграмма», т. е. «надпись»), но по содержанию литературная элегия вышла далеко за рамки заплачки. Стиховая форма элегии (гексаметр и родственный ему пентаметр) сближала ее с эпосом, и тематика ее зачастую совпадала, особенно на первых порах, в VII в., с теми размышлениями, которые эпические поэты вкладывали в уста своих героев; язык элегии был поэтому близок к эпическому, и элегия легко распространялась по всем областям Греции, не меняя особенностей своего диалекта.
Совершенно иного происхождения был ямб. На земледельческих праздниках плодородия (стр. 20), для которых были характерны разгул, перебранка и сквернословие, раздавались насмешливые и обличительные песни, направленные против отдельных лиц или целых групп. Песни эти назывались ямбами; они служили, между прочим, и фольклорным средством общественного порицания. Все эти черты народного ямба, сатирический и обличительный характер, персонально заостренная издевка, сохранились в литературном ямбическом жанре, но и он вышел за фольклорные рамки, превратился в орудие выражения личных чувств и настроений, в средство личной полемики по общественным и частным вопросам. Внешним признаком ямбического жанра опять-таки служит пользование особенными стихотворными размерами, ямбами (И — ) или трохеями (хореями: — И). Из ямбических стихов наиболее употребительным является триметр («трехмерник»), состоящий из трех метрических единиц («метров»), по две стопы в каждой: ИИ | ИИ — | ИИ — ; например: psychas echontes kymaton en ankalais. Долгий слог при этом может быть заменен двумя краткими.
Употребительнейший трохеический .стих — тетраметр («четырехмерник»), обычно разделенный словоразделом на два диметра («двухмерника»): — ИИ |ИИ || — ИИ | — И — ; например: uk ephy Solon bathyphron || ude buleeis aner.
Авторами элегий и ямбов в ряде случаев были не профессиональные певцы, типа аэдов и рапсодов, а люди практической политики, видные деятели эпохи. Это показательно для политической роли лирики. То, что впоследствии, при дальнейшей дифференциации жанров и развитии литературной формы, нашло бы себе выражение в виде публицистического памфлета или агитационной речи, в VII — VI вв. облекалось еще в форму стихотворного лирического призыва.
Одним из древнейших известных нам элегических поэтов был Каллин из Эфеса (в Малой Азии), живший в первой половине VII в. От него сохранилось только одно стихотворение — призыв к защите родины от нападения врагов.
Верьте, завидная доля и славная — мужу сражаться
Ради земли и детей, ради любимой жены
В битве с врагами.
Смерти все равно никому не избегнуть, а удел храброго — почет при жизни и после кончины.
Еще ярче звучит тема защиты родины в элегиях спартанского поэта Тиртея (вероятно, на рубеже VII — VI вв.), воодушевлявшего спартанцев к борьбе во время долгой войны с восставшими против. Спарты мессенцами. Обращаясь к спартанским войскам, Тиртей рисует жалкую долю беглеца, скитающегося с семьей на чужбине, позор, покрывающий труса, между тем как
Славное дело — в передних рядах с врагами сражаясь,
Храброму мужу в бою смерть за отчизну принять.
Эта тема «родины» была еще сравнительно слабо затронута? в гомеровском эпосе, где за родину сражались только обреченные на гибель троянцы. Элегия Тиртея исходит из нового единства, заменившего прежнюю родовую связь, из общности граждан полиса. В то время как эпос изображал преимущественно индивидуальных героев, сражавшихся ради добычи и славы, Тиртей призывает к массовому героизму во имя «полиса и всего народа». Очень интересно стихотворение Тиртея об истинной «доблести». Он начинает с отрицательного момента, с перечисления качеств, которые еще не создают доблести; все это качества, прославлявшиеся в эпосе, и Тиртей иллюстрирует их мифологическими образами. Гимнастический идеал быстроты в беге и искусства в борьбе, рост и сила киклопов, быстрота Борея, красота Тифона, богатство Мидаса, царственностъ Пелопса, сладкоречье Адраста недостаточны.
Гордостью будет служить и для города и для народа
Тот, кто, шагнув широко, в первый продвинется ряд
И, преисполнен упорства, забудет о бегстве позорном,
Жизни своей не щадя и многомощной души.
Умереть в первых рядах за отечество — вот высший подвиг, прославляющий не только самого погибшего, но и город, и граждан,, и отца, и все потомство храброго, создающий ему бессмертное имя. Если же он выйдет победителем из боя, то вкусит всю сладость жизни, окруженный уважением сограждан. Рисуя этот свой положительный идеал, Тиртей уже не прибегает к мифологическим примерам, и это вполне естественно, так как эпос, восходящий к родовой идеологии, не мог ему дать образов, олицетворяющих спайку «активных граждан государства» (Маркс), защищающих свою «совместную частную собственность» — в данном случае обладание Мессенией и господство над ее илотами.
Элегия Тиртея содержали в себе и восхваление доблести, и правила строевого устава, и изложение основ спартанского государственного «благозакония». Круг обязанностей спартанца излагался: в легко запоминаемой стиховой форме. Стихи Тиртея и в позднейшее время пелись спартанскими воинами во время походов; как катехизис полисного патриотизма, они пользовались большой популярностью и за пределами Спарты.
Очень характерно поэтому для устойчивости литературных форм Греции, что эти элегии, так тесно связанные со всем строем Спарты, составлены были не на местном дорийском диалекте, а по-ионически, с использованием многих элементов эпического стиля. Позднейшая легенда пыталась объяснить это тем, что Тиртей не был спартанцем. Рассказывали, будто спартанцы в трудный момент Мессенской войны обратились, по совету оракула, к афинянам с просьбой прислать им вождя; афиняне в насмешку над Спартой послали хромого школьного учителя Тиртея, но он своими песнями поднял дух спартанцев и привел их к победе. Каково бы ни было действительное происхождение Тиртея, успех его песен в Спарте возможен был лишь благодаря тому, что язык ионийского эпоса успел уже приобрести общегреческое значение.
Хотя Тиртей и выступает, как элегический поэт, от собственного имени, все же он является выразителем не личных суждений, а общественного мнения коллектива спартанских граждан. Военно-аристократический строй Спарты не создавал благоприятных условий для развития индивида и поэзии личных чувств. Гораздо резче выражен субъективный момент в творчестве Архилоха а (середина VII в.), крупнейшего представителя древнеионйиской лирики. Основным содержанием поэзии Архилоха являются его личные переживания. Из его наследия не сохранилось ни одного цельного стихотворения, и тем не менее личность автора выступает очень ярко в тех коротких обрывках его стихов, которые до нас дошли. Уроженец о. Пароса,сын аристократа и рабыни, Архилох, как «незаконнорожденный», был человеком в известной мере деклассированным и вел из-за нужды «беспокойную скитальческую жизнь наемного воина, принимая участие в военных операциях по созданию новых колоний, нигде не уживаясь с окружающей средой. Он сам характеризует себя как «служителя бога войны, знакомого также со сладостным даром Муз». Война служит для него источником существования.
В остром копье у меня замешен мой хлеб. И в копье же
Из под Исмара вино. Пью, опершись на копье.
В элегиях, посвященных описанию боевой жизни, встречается очень много эпических формул и выражений: поэт как бы ставит себя в положение гомеровских героев, и это сопоставление приобретает порою иронический оттенок. Не без юмора рассказывает, например, Архилох о том, как он во (время бегства потерял щит (это считалось позорным):
Носит теперь горделиво Саиец мой щит безупречный;
Волей неволей пришлось бросить его мне в кустах.
Сам я кончины зато избежал И пускай пропадает
Щит мой! Не хуже ничуть новый могу я добыть.
Торжественные формулы гомеровского стиля («горделиво носит», «безупречный щит», «избежал кончины» и т. п.) получают пародийное звучание благодаря ироническому отношению поэта к старинным представлениям о «доблести».
Поэзия Архилоха ломает все рамки старо-аристократического приличия. Согласно указаниям античных ученых, он является основоположником литературного ямба, сохраняющего язвительность и грубую откровенность фольклорной обличительной песни. К своим противникам, личным и политическим, Архилох беспощаден; его оружием служат сатирическая басня, личная издевка, проклятия. Басня «Лисица и обезьяна» направлена против «выскочек» незнатного происхождения, мнящих себя аристократами. Бывшего товарища, «которого Архилох обвиняет в неверности, он провожает в морской путь пожеланием, чтобы тот потерпел кораблекрушение и попал в рабство к фракийцам.
Пусть взяли бы его, закоченевшего,
Голого, в травах морских,
А он зубами, как собака, ляскал бы,
Лежа без сил на песке
Ничком, среди прибоя волн бушующих.
Архилох даже гордится своим умением отплачивать злом за нанесенные ему обиды.
Особенно известны были в древности ожесточенные нападки его на паросца Ликамба, который согласился было выдать за Архилоха замуж свою дочь Необулу, но потом отказал ему. Архилох ответил на это целым рядом стихотворений, направленных против самого Ликамба и его дочерей — и легенда рассказывала о самоубийстве жертв архилоховой насмешки. Однако Архилох не щадит в стихах и самого себя, откровенно рассказывая о своем происхождении, бедности, жизненных неудачах, попойках и любовных муках. Общественное мнение его мало беспокоило. Он с пренебрежением относится к «нареканиям народа» и не верит в благодарность сограждан. В лирике Архилоха обнаруживается, таким образом, уже конфликт между личностью и обществом, но конфликт этот еще не приводит к обособлению. Личные настроения остаются связанными с нравственной нормой, которая может претендовать на общее признание. Как почти все греческие писатели этого времени, Архилох не чужд дидактики. Он останавливается на проблеме изменчивости существования, в котором все зависит от «судьбы и случая», но вместе с тем признает созидательное значение человеческих усилий. Превратностям судьбы, с ее перемежающимся «ритмом» горестей и радостей, человек должен противопоставить «стойкость»:
В меру радуйся удаче, в меру в бедствиях горюй,
Познавай тот ритм, что в жизни человеческой сокрыт.
У Архилоха сильный, сжатый и образный язык, и он является несравненным мастером стиховой формы. Рапсоды исполняли его произведения наряду с поэмами Гомера и Гесиода, а родной остров установил в честь его культ, причислив его к лику «героев». Грубые стороны стихотворений Архилоха несколько смущали позднейших моралистов, однако вся античность признавала его классиком ямбического жанра, имя которого ставилось рядом с именем Гомера. Наследие Архилоха было утеряно только в византийскую эпоху.
К дидактическим элементам в творчестве Архилоха близок и его современник, тоже иониец, Семонид (или Симонид) Аморгский. Семонид был видным деятелем своей общины, основателем колонии на о. Аморге, но сохранившиеся стихи Семонида не содержат политических или гражданских мотивов. В его наставительных элегиях и ямбах преобладают пессимистические размышления об обманчивости людских надежд, о нависающих над человеком угрозах старости, болезней и смерти. В божественном управлении миром Семонид не видит ничего, кроме произвола. Вывод из размышлений — призыв наслаждаться благами жизни, пока возможно. Семониду принадлежит также ямбическая сатира на женщин, в которой женские характеры классифицируются по их происхождению, от различных животных или стихий: от свиньи произошла нечистоплотная, от собаки — любопытная и болтливая, от моря — капризная и т. п.; похвалы достойна только та, которая происходит от пчелы.
Мотивы наслаждения получают дальнейшее развитие у ионийца Мимнерма (около 600 г.), которого древние считали первым любовным поэтом, творцом эротической элегии. Античные источники рассказывают, что он воспевал свою любовь к флейтистке Нанно, и, как недавно обнаружилось, этой Нанно была посвящена большая, не дошедшая до нас поэма, характер которой ближе неизвестен. От Мимнерма сохранилось несколько мелких стихотворений, но содержанием их является не личное чувство, а обычные для ионийской элегии размышления на общие темы. Любовь («золотая Афродита») представляется Мимнерму наивысшим благом жизни, он сетует на скоротечность юности и тяготы быстро наступающей старости. Желанная продолжительность жизни — шестьдесят лет, проведенных без болезней и забот. В этом отношении ионийский поэт резко расходится с традиционным взглядом на «старцев», как носителей мудрости и политического опыта. Надо думать, что и в поэме к Нанно личное чувство служило только обрамлением для размышлений о любви и жизни и для мифов с любовными сюжетами. Поэзия Мимнерма не исчерпывалась, однако, мотивами любви и наслаждения, и некоторые из дошедших до нас фрагментов посвящены политическим и военным темам.
На пожелание Мимнерма прожить не свыше шестидесяти лет откликнулся его знаменитый современник, афинский законодатель Солон, предложивший переделать стих Мимнерма так, чтобы число шестьдесят было заменено числом восемьдесят. Для самого Солона стихи были прежде всего средством воздействия на граждан. У него преобладают политические и нравоучительные темы, но трактовка их не имеет безличного характера, как у певца спартанских порядков Тиртея. С большим подъемом составлена, например, элегия, призывающая афинян отвоевать захваченный у них о. Саламин. Целая серия стихотворений связана с законодательством Солона (594 г.). Автор старается обосновать примирительную позицию, которую он занимал в классовой борьбе Афин, разъясняя свои реформы, полемизируя с противниками. Аргументы Солона имеют по большей части религиозно-нравственный характер. Он обращается с укорами к обеим враждующим сторонам, к аристократии и к демосу, призывая их пойти на взаимные уступки во имя «справедливости», убеждает, предостерегает, грозит божественным возмездием за «неправду». Характерно, однако, что божественную кару Солон видит не в каких-либо имеющих произойти стихийных бедствиях, как учила традиционная религия, а в гражданских раздорах и ослаблении военной мощи города, как следствиях дурных стремлений граждан. Божественное начало становится, таким образом, присущим естественному ходу вещей. Все основные моменты реформы — снятие земельной задолженности, уничтожение долговой кабалы, отмена аристократических привилегий — находят отражение в элегиях и ямбах Солона; компромиссного характера своего законодательства он нисколько не скрывает, неоднократно подчеркивая, что считал нужным охранять интересы обеих групп, «прикрывая и тех и других мощным щитом». Преобладающий тон стихотворений — спокойно-увещевательный, и лишь изредка речь приобретает характер сдержанной, но гневной угрозы.
Вы, богачи, успокоив в груди непреклонное сердце,
Вы, что успели вкусить досыта жизненных благ,
Дух свой великий умерьте. Ведь мы к вам душой не склонимся,
И в вашей жизни не все гладкой дорогой пойдет.
Литературное творчество Солона не ограничивалось, однако, темами, непосредственно относящимися к его политической деятельности.
Так, в большой элегии, которая получила впоследствии заглавие «К самому себе», рассматриваются стремления и судьбы людей. Афинский законодатель твердо убежден в пагубности неправых поступков и несправедливо нажитых богатств, в том, что божественное возмездие постигает рано или поздно самого виновника или его потомков; но рядом с этим он видит, что даже благие усилия зачастую не приводят к желанному результату и не предохраняют от несчастья. Более того, самые законные человеческие желания, как например стремление к богатству, легко превращаются в ненасытность, за которой следует карающая «беда». Божество, по мнению Солона, незримо выравнивает нарушения «меры», но, как сказано в одном из фрагментов, «мысль бессмертных богов скрыта от людей», «Самое трудное», говорится в другом фрагменте, «это — найти невидимую меру разумения, которая только и содержит в себе пределы всех вещей». Но трудность найти этот масштаб жизненного поведения не приводит Солона к пессимизму. Он принимает жизнь с ее трудами, уроками и утехами. Рядом с наставительными размышлениями он занимается в своих стихотворениях прославлением вина, любви и Муз, захватывая таким образом всю область ионийской элегической тематики.
Солон оставил по себе память в сознании греков не только как политический деятель и законодатель, но и как «мудрец», в котором видели идеального представителя эллинского мировоззрения. Сказание, переданное историком Геродотом, сводит Солона с лидийским царем Крезом, обладателем несметных сокровищ, и противопоставляет надменной самоуверенности Креза, считавшего себя самым счастливым из людей, спокойную осмотрительность греческого мудреца, который знает, что ни один человек не может быть назван счастливым до своей кончины. Крезу, прибавляет сказание, вскоре пришлось убедиться в справедливости слов Солона.
Из последующих элегических поэтов VI в. наибольший интерес представляет Феогнид из Мегары. Под именем этого поэта сохранился сборник коротких элегических стихотворений, предназначенных для исполнения на пирах, своего рода застольный песенник (ср. стр. 21). В этом песеннике собраны коротенькие стихотворения разных авторов и разного времени, но основное ядро принадлежит Феогниду, поэту-ариотократу, изгнанному революцией из родного города и скитавшемуся по различные областям Греции. Элегии Феогнида обращены к мальчику Кирну, которого поэт наставляет в принципах классовой этики. Среди наставлений имеется, наряду с традиционными афоризмами о благочестии, почтении к родителям и т. д., большое количество стихотворений на актуальные темы, и они представляют собой один из наиболее ярких образцов непримиримой классовой ненависти аристократа и демократии, какие можно встретить в мировой литературе. Люди от рождения делятся на «добрых», т. е. аристократов (стр. 66), и «подлых»; «добрым» присущи все добродетели, они смелы, прямодушны, благородны; «подлым» свойственны все пороки: низость, грубость, неблагодарность; однако «подлые» богатеют и становятся у власти, между тем как знать разоряется, и «благородный» превращается в «низкого». В отношении «подлых» «доброму» дозволены все средства:
Сладко баюкай врага, а когда попадет тебе в руки,
Мсти ему и не ищи поводов к мести тогда.
Презрение аристократа к «черни» беспредельно: «Наступи ногой на бессмысленную чернь, бей ее острым бодцом, надень ей на шею тяжелое ярмо»; ему хотелось бы «испить черной крови» своих недругов. Цель наставлений Феогнида — укрепление аристократической солидарности, и его особенно возмущают браки между членами обедневших знатных семейств и богатыми горожанами, вследствие чего «тускнеет порода граждан». Однако приливы исступленной ненависти чередуются у Феогнида с мрачным отчаянием: он теряет веру в успех своего дела, жалуется на горесть изгнания и измену друзей.
Феогнид с его убеждением в прирожденности нравственных качеств «доброго» стал одним из любимых певцов греческой аристократии; она сохранила его стихи, дополнив сборник новым материалом.
Последним классиком ямбографии признавался Гиппонакт из Эфеса (вторая половина VI в.), славившийся прямотой и резкостью своей сатиры. За нападки на тиранов, властвовавших в Эфесе, Гиппонакт был изгнан из родного города. Фольклорный ямб становится у него орудием издевки над претенциозностью культуры богачей и знати; он как бы стремится перещеголять Архилоха в презрении ко всем литературным приличиям, неизменно изображает себя голодным попрошайкой и забиякой, пользуется языком улицы и притонов. Пародия на высокий стиль — любимый прием Гиппонакта. Он пародирует эпическую поэзию, стиль гимнов.
Гермес, Гермес дражайший, бог Килленейский,
Молю тебя, сын Майи, — я совсем зябну.
Далее:
Дай бурку Гиппонакту — я совсем зябну,
Стучу зубами.
Позднейшая античность считала Гиппонакта поэтом-моралистом; дошедшие до нас фрагменты не оправдывают этого суждения, но они слишком незначительны для того, чтобы на их основании можно было составить отчетливый образ этого интересного поэта.
Стихи Гиппонакта написаны по большей части в холиамбах {«хромых ямбах»); это — разновидность ямбического стиха с нарушением ямбического хода в последней стопе:
Душе многострадальной будет жить худо,
Коль не пришлёшь обратно ячменя меру,
Чтоб мог похлёбку я состряпать мучную
И есть её, как средство от невзгод жизни.


[1]Вряд ли можно считать случайным, что наставительная поэзия примкнула к стихотворной форме, служившей для заплачки. Параллель к этому мы иаходим в заупокойном ритуале египтян: древнейшие памятники египетской литературы, начертанные на стенах пирамид в III тысячелетии до н. э., представляют собой собрание религиозных формул и изречений, рассматривавшихся как помощь покойнику на его загробных путях.
[2]Пентаметр («пятимерник») можно себе представить как удвоение начальной части гексаметра, двух с половиной его стоп — от начала до повышения третьейстопы: — И И И И — || — И ИИ И — . На стыке полустиший обязательный словораздел.
 
Главная страница | Далее