Судьба Ивана Алексеевича Бунина была и счастливой, и трагичной. Он достиг непревзойденных высот в своем искусстве, первым среди русских писателей получил (1933) Нобелевскую премию, был признан выдающимся мастером слова. Но тридцать лет прожил на чужбине, в неутоленной тоске по отчей земле и постоянной душевной близости с ней.
Г. Адамович, близко знавший Бунина по эмиграции, оставил такое признание: «Я никогда не мог смотреть на Ивана Алексеевича, говорить с ним, слушать его без щемящего чувства, что надо бы на него наглядеться, надо бы наслушаться,— именно потому, что это один из последних лучей какого-то чудного русского дня».
Происхождение, воспитание, уклад жизни и, конечно, склонности души Бунина объясняют такое впечатление. Он принадлежал к старинному, но обедневшему, затем совсем обнищавшему дворянскому роду. Детство и юность будущего писателя прошли на хуторе Бутырки, а после смерти бабушки — в поместье Озерки Елецкого уезда. Родные и близкие окружали мальчика вниманием и любовью. Отец — Алексей Николаевич Бунин — натура яркая, стихийная, увлекающаяся, был прекрасным рассказчиком. Самоотверженная, нежная мать — Людмила Александровна — открыла сыну богатства русского фольклора и языка. Дворовые крестьяне познакомили с местными песнями. Первый учитель, эрудированный, наделенный художественными способностями, пробудил воображение и тяготение к творчеству.
Особую роль в образовании мальчика сыграл его старший брат Юлий. Высланный за участие в народническом движении на родину, он дал младшему «начатки психологии, философии, общественных наук» и прежде всего понимание русской словесности. Занятия с Юлием Алексеевичем по существу заменили гимназию, которую Бунин покинул, проучившись в Ельце несколько лет. Вплоть до отъезда в эмиграцию (1920) Юлий был для него самым близким другом и наставником.
В атмосфере всеобщей заботы, в слиянии с природой формировалась личность будущего писателя. «...В глубочайшей полевой тишине,— писал он позже,— летом среди хлебов, подступивших к самым нашим порогам, а зимой среди сугробов и прошло все мое детство, полное поэзии, печальной и своеобразной».
Печали действительно были. Навсегда запомнились Бунину слезы матери и странное поведение отца, захваченного «страстью к клубу, вину и картам». Отцовская неутолимая жажда расточения имущества и сил принесла много горя семье. Для самого Бунина этот факт ассоциировался с другими, сходными. Судьба первого учителя (сына предводителя дворянства), порвавшего вдруг все родственные и общественные связи и превратившегося в скитальца, тоже поразила юношу. В связи с этими впечатлениями остро-болезненно он воспринял бродяжничество и босячество талантливых писателей-разночинцев Левитова и Н. Успенского (о последнем были собраны материалы и написана статья).
Еще в детстве мальчик предался «сладостной страсти» к житиям святых, вылившейся после смерти маленькой сестры в «мучительную тоску», «постоянную мысль о том, что за гробом». Острота переживаний прошла, но осталось упоение, с которым иногда отдавался он «печали всенощных бдений в елецких церквах». Тайна смерти влекла к себе своей вечной неразгаданностью. Самоубийство В. Гаршина, безвременная кончина С. Надсона потрясли чуткую душу ощущением хрупкости, незащищенности человеческой жизни.
Сложно переплелись между собой два потока переживаний: светлых, подсказанных «прелестью мира», и мрачных, рожденных наблюдениями за несовершенным сущим и глубокими раз думьями. «...Во мне,— вспоминал Бунин,— было самое резкое смешение и печали, и радости, и личных чувств, и страстного интереса к жизни...» Богатство духовного бытия предвосхищало рождение таланта.
Озерковский период заложил в душе юноши священные для него основы — спаянность с родным краем и внутреннюю тесную связь с русской литературной классикой. Из-за материальных затруднений семьи пришлось покинуть дорогие сердцу места. Весной 1889 г. Бунин вместе со старшим братом уехал в Харьков, там познакомился с кружком народников. Затем посетил Крым. А с осени начал работать в редакции «Орловского вестника». Через два года поселился у Юлия в Полтаве. Исполнял здесь разные обязанности: библиотекаря, статистика, корреспондента, а главное — усердно учился и много писал. В Полтаве пережил увлечение проповедью Л. Толстого, познакомился с «толстовцами» и разочаровался в них. За это время был подготовлен и издан (1891) в Орле сборник юношеских стихов. В 1893 г. журнал «Русское богатство» напечатал рассказ Бунина «Деревенский эскиз» («Танька»). Писательский труд постепенно становился главным делом всей его жизни.
В поисках красоты. Творчество 1890-х — начала 1900-х гг.
Яркая индивидуальность Бунина весьма быстро проявилась в поэзии и прозе. Но ранняя пора его творчества вызвала весьма прохладные отзывы. По достоинству не оценена она и сейчас: ей отказано в философской значимости. Тогда как юношеская лирика Бунина была рождена тяготением к нетленной земной красоте и гармонии, к смыслу человеческого бытия.
Образ Прекрасного поэт видел в природе, даже во внешне неприглядных ее проявлениях. Открытие воспринималось как награда:
Вверху идет холодный шум,
Внизу молчанье увяданья...
Вся молодость моя — скитанья
Да радость одиноких дум.
«Мир везде исполнен красоты» — наблюдение, которое обогащало душу, сообщало ей возвышенный настрой.
«Темный город» разрушал сердечную теплоту, навевал мысль о смерти:
Мир опустел... Земля застыла...
И вьюга трупы замела,
И ветром звезды загасила,
И бьет во тьме в колокола.
Горечь, так сильно выраженная, могла появиться под тягостными впечатлениями от Ельца, Орла, других провинциаль ных городов, тесных, далеких от любимых просторов полей. Но была и более конкретная причина мучительного состояния поэта: его страстная и несчастная любовь к Варваре Владимировне Пащенко.
Их отношения длились с конца 1889 до конца 1894 г. и осложнялись разными препятствиями. Сначала отец девушки противился ее сближению с безвестным и лишенным средств юношей. (Бунин служил тогда в Орле.) Да и сама Варя, видимо, отнюдь не была уверена в необходимости своего замужества. Однако пылкое и нежное чувство Бунина разрушило многие преграды. Ненадолго молодые люди соединились гражданским браком в Полтаве. Совместная жизнь принесла новые огорчения: обозначилось несходство их характеров, вкусов, запросов. И Варя оставила Бунина. Сохранившаяся переписка раскрывает подлинную поэзию его любви и предельные страдания расставания.
Уже в пожилом возрасте писатель сказал, что он, переживая любовную катастрофу, всегда «был близок к самоубийству». Разрыв с Пащенко окрасил поэзию Бунина в трагические тона:
Если б только можно было
Одного себя любить.
Если б прошлое забыть,—
Все, что ты уже забыла.
Не смущал бы, не страшил
Вечный сумрак вечной ночи:
Утомившиеся очи
Я бы с радостью закрыл.
Природа, всегда горячо любимая, становится в стихах мрачной, обесцвеченной: «Бледный день над сумраком забрезжил, И рассвет ненастный задымился»; «И в черных пашнях снег белеет. Как будто в трауре земля».
Гармония природного мира, не знающего смерти, позволила, однако, найти источник душевного возрождения. Стихотворение «Три ночи», окончательно завершенное в 1897 г., как бы подвело итог любовной драме, трудной полосе жизни и вообще ее смыслу:
Понял я, что юной жизни тайна
В мир пришла под кровом темноты,
Что весна вернулась — и незримо
Вырастают первые цветы.
Взгляд на окружающее в каком-то определенном состоянии духа придает самобытность «стране», к которой прикован взгляд поэта. В бунинских стихах богатая палитра цветов и соцветий, гамма разнообразных звуков. Воистину трудно перечислить оттенки синей, зеленой, голубой, желтой красок, голоса кулика, кукушки, жаворонка, даже... петуха, ароматы леса, поля.
Бунин следует традициям русской классической литературы. Везде сохранено предметное содержание картины. Но образы, детали приобретают большую изменчивость. Автор постоянно ищет новые штрихи, сопоставления. Постижение сущего, выра жение мироощущения лишено стройности поиска, как это было, скажем, у Пушкина или Некрасова (любимых Буниным поэтов), все импульсивно, текуче, противоречиво. Родство с поэзией нового времени несомненно. В отличие от нее экспрессию художнического видения Бунин обусловливает наглядно — переживанием, мечтой, «невыразимыми снами» лирического героя. Это качество В. Брюсов назвал «мечтательной наблюдательностью». Она и подсказала Бунину ассоциативные определения: «трава в холодном серебре», «невинно голубеющее небо», «зелено-серебристый, неуловимый свет» (ср. с образами самого Брюсова: «невинно краснеет гречиха», «синеет младенческий лен»).
Образы природы как бы выразили распространенные в этот период ощущения неуютности, опустошенности: «молодой озябший чернозем», «нагая степь пустыней веет». Метафоры отражают не одно какое-то качество, а «поведение» двух-трех природных сил, вступивших в сложные отношения между собой: «ярко-лазурное небо глядится по-весеннему в светлые воды реки», «смутно травы шепчутся сухие,— сладкий сон их нарушает ветер», «ветер жидкими тенями в саду играет под ветвями, сухой травой шуршит в кустах» (вспомним более поздние есенинские строки: «тихо баюкают хлупь камыши», «тучи рваные кутают лес...»).
Ранняя поэзия Бунина наполнена сочными жизненными деталями: «кочки дороги», «белый пар лугов», «зеленые овсы...». Не реже возникают совсем иные, рожденные фантазией образы: степная Ночь с «загадочно унылым взором... великой кротости и думы вековой»; «лучезарным теплом зачарованный» странник в «долу заколдованном»; Мороз, заглядывающий в «безмолвные избы», бродящий по «глухому погосту». Воплощенный мир романтизируется. Причем разнохарактерные образы пластично объединены, так как выражают различные состояния лирического героя, то трезво-сурового, то исполненного грез и предчувствий.
Поэт стремится заглянуть за черту видимого, понять вечное, неуловимую поступь высших сил. Конкретные слагаемые пространства и времени предстают в обычном своем облике, атрибутах, а одновременно — как часть, вселенной, носители непознанной тайны всемирного бытия.
Примерно с середины 90-х гг. нарастает «звездная тема». Далекие светила становятся, знаками «предвечной Красоты и правды неземной». Этот прекрасный мир противоположен «заблудшей» земле:
Я вижу ночь: пески среди молчанья
И звездный свет над сумраком земли.
Традиционная антиномия (свет — тьма) доносит сложные переживания. «Неземная красота» бесконечно дорога, но трудно-достижима. Приобщение к ней — всегда возрождение: «...душа, затрепетав, как крылья птицы, коснулась солнечной поющей красоты!» Прекрасным чувствам сопутствует сияние светил.
Поклонение величественным святыням начисто лишено у Бунина, сына своего времени, спокойствия, умиротворения. Преобладают «закатные» и ночные видения. Утвердительная интонация крайне редка, чаще с оттенком предположения:
И, быть может, я пойму вас, звезды,
И мечта, быть может, воплотится.
О своей тяге писать Бунин сказал в зрелые годы: она «появляется у меня всегда из чувства какого-то волнения <:...>. Не готовая идея, а только самый общий смысл произведения владеет мной. <...> Да, первая фраза имеет решающее значение». Такая способность во многом проясняет своеобразие его поэзии и прозы, многолетнюю их согласованность между собой. В ранних рассказах писатель тоже сосредоточен на запросах своей души, определяющей тот или иной взгляд на конкретное явление.
В «Мелитоне» (ранее названном «Скит», 1900) два героя: старик крестьянин, некогда прогнанный сквозь солдатский строй, и лесной край. Их соотнесение доносит разные авторские раздумья. Горестные: «светлые майские сумерки», «молодая зеленая поросль» и — «постоянная печаль» ожидающего смерти Мелитона. Но вместе с тем возникает мысль о гармонической слитности «чистой, простой, бедной жизни» с чарующей природой. Две сферы проявления красоты не расчленяются, в повествовании о Мелитоне и о сияющей ночи нет паузы. Даже жалкая хибарка старика оказывается частью чарующего мира: «...все уже блистало в полях <...> как бы в некоем сказочном царстве. А потом дивной красной звездой засветился огонек в караулке»...
Близок «Мелитону» и рассказ «Сосны» (1901). Митрофан тоже прожил «в батраках у жизни», прошел «всю ее лесную дорогу». Размышления о его судьбе приводят автора к убеждению в «тайной ненужности и в то же время значительности всего земного». О «Соснах» и сказал А. П. Чехов: «...очень ново, очень свежо, очень хорошо, только слишком компактно, вроде сгущенного бульона».
Настроения, отразившиеся в рассказах, имели исток в поэзии Бунина. В 1889 г. он сказал о своей отчизне:
И понял красоту в ее печали
И счастье — в печальной красоте.
Тема «печальной красоты» развита в целом ряде стихотворений 1900-1901 гг. В «Крещенской ночи»:
Замело чащи леса метелью,—
Только вьются следы и дорожки,
Убегая меж сосен и елей,
Меж березок до ветхой сторожки.
Есть здесь конкретные образные совпадения с «Мелитоном» и «Соснами»: сторожка среди глухого леса, блещущая звезда, мер цающий огонек. При всех неслучайных совпадениях именно в рассказах углублен философско-нравственный поиск автора.
Судьба России, ее «лесная дорога», «былинные люди», их «земной подвиг» («Сосны») — давно волновавшие Бунина мотивы были развиты в стихотворении 1902 г. с названием, почерпнутым из текста рассказа «Сосны»,— «Лесная дорога». Кочующие образы свободно преодолевают границу между прозой и поэзией. Но стихотворение венчается мыслью о развитии мира:
...счастье жить вовеки не умрет,
Покуда над землей заря зарю выводит
И молодая жизнь родится в свой черед.
Бытие в его сиюминутном, конкретно-историческом и беспредельном течении, человеческое стремление овладеть этим феноменом
