М. Ю. Осокин

ОБ  ОДНОЙ  СКАРРОНОВСКОЙ  РЕМИНИСЦЕНЦИИ

В  «ДУШЕНЬКЕ»  ИППОЛИТА  БОГДАНОВИЧА*

Комическое  описание  восхода  во  II  книге  Душеньки  И. Ф. Богдановича – «По  нѣсколькихъ  часахъ,  Какъ  вымытый  въ  водахъ  румяный  ликъ  Авроры  выглядывалъ  на  горы,  И  Фебъ  дружился  съ  ней  на  синихъ  небесахъ;  Иль  такъ  сказать  въ  простыхъ  словахъ:  Какъ  день  явился  послѣ  ночи,  Очнулась  Душенька…»[1] – отсутствует  в соответствующем  месте  Психеи  Лафонтена[2].  Подобное  соположение  зато  встречается  в  Метаморфозах  Апулея:  вторая  книга  завершается  «авантюрно-бытовым»  рассказом  о  том,  как  Луций  закалывает  трех  грабителей  а,  окончив  битву,  «задыхаясь  и  обливаясь  потом»  («anhelans  et  sudore  perlutum»),  кидается  на  кровать  и  сразу  же  засыпает.  Третья  книга  открывается  «возвышенно-поэтическим»  описанием  восхода  («Лишь  только  Аврора,  розовою  рукою  потрясая,  пустилась  по  небу  на  своих  конях,  украшенных  алыми  фалерами,  как  меня,  у  сладкого  покоя  похитив,  ночь  предала  дню»),  в  котором,  как  замечает Абель  Геррит  Вестербринк,  Апулей  пародирует  эпические  перифразы  Гомера  (ήμοζ  δ ήριγένειλ  φάνη  ροδοδάκ  τυλος  Ήώζ),  Вергилия  (puniceis  invecta  rotis  Aurora  rubebit – Aen.,  12,  77),  и  т.д.[3].  Однако  технику «перевода» возвышенно-поэтической  риторики  на  простой  язык Богданович  заимствует,  скорее  всего,  не  у  Апулея,  а  из  Комического  романа  Поля  Скаррона:

«Le  soleil  avoit  achevé  plus  de  la  moitié  de  sa  course  et  son  char,  ayant  attrappé  le  penchant  du  monde,  roulloit  plus  vite  qu’il  ne  vouloit.  Si  ses  chevaux  eussent  achevé  ce  qui  res  toit  du  jour  en  moins  d’un  demi-quart  d’heure,  mais,  au  lieu  de  tirer  de  toute  leur  force,  ils  ne  a’musoient  qu’à  faire  des  courbettes,  respirant  un  air  marin  qui  les  faisoit  hannir  et  les  avertissoit  que  le  mer  etoit  proche,  où  l’on  dit  que  leur  maître  se  couche  toutes  les  nuits.  Pour  parler  plus  humainement  et  plus  intelligiblement,  il  etoit  entre  cinq  ex  cix,  guand  une  charrette  entra  dans  les  halles  du  Mans»[4].  «Солнце  совершило  болѣе  половины  своего  пути,  и  колѣсница  онаго  до  ската  мира  уже  достигшая  бѣжала  скорѣе,  нежели  какъ  ей  хотѣлося.  Когда  бы  кони  его  возжелали  пользоваться  покатостью  дороги,  то  бы  перебѣжали  остатки  дня  менѣе  какъ  въ  четверть  часа.  Но  они,  вмѣсто  того  чтобъ  надрываться,  забавлялись  токмо  ляганїем,  обоняя  морской  воздухъ  к  ржанїю  ихъ  побуждающей,  и  напоминающей,  что  пучина,  въ  которой  Фебъ,  какъ  сказываютъ,  каждую  ночь  покоится,  отстоитъ  в  малом  отдалѣнїи.  По  людски  и  внятнѣе  говоря  был  шестой  час,  как  на  Манской  рынок  прїѣхала  телега»[5].  

Норвежский  филолог  М.  Ихлен  замечает,  что  Скаррон,  открыв  роман  типичной  для  «пышного,  высокопарного  стиля  героических  романов»  метафорой,  «тут  же  в  буквальном  смысле  спускает  читателя  вниз,  на  землю»,  описав,  как  колесница  Солнца  преодолевает  путь  через  вселенную  и  упомянув  о  телеге,  въехавшей  на  рынок  Манса[6].

В  описании  заката  солнца,  с  которого  начинается  роман,  комментаторы  Скаррона  видят  издевку  над  прециозными  «grands  romans»  эпохи.  Виктóр  Фурнель  указывает,  что  «это  иронически  напыщенное вступление»  пародирует  «помпезные  зачины»  Клелии  де  Скюдери  и  Цитеры  Гомбервиля[7].

В  Душеньке  это  соположение  высокого  описания  его  прозаичному  адеквату  («деметафоризация»[8])  включается  в  череду  синтаксически  и  функционально  близких  фрагментов,  вместе  составляющих  особый  метасюжет   наррации.  Возможно  также,  аллюзия  на  Скаррона  была  рефлексом  бурлескного  стиля,  в  котором  писались  Душинькины  похождения. 

Пассаж  Скаррона  вызвал  небольшой  всплеск  подражаний;  на  некоторые  указал  Фурнель,  среди  них, –  Час  пастушка  (L’Heure  de  Berger,  1662)  Клода  Ле  Пти,  Тюрьма  без  печали  (La Prison sans chagrin, 1669)[9]  и  Растроганный  мудрец  (Sage  touché)  барона  Эсташа  Ле  Нобля[10]. Роман  Ле  Пти,  например,  открывается  таким  предложением: 

«Il  estoit  l’entre-chien  et  loup  des  François,  et  l’entre  dos  luzes  des  Espagnols  (c’est  tout  un),  mais  c’est-à-dire  plus  catholiquement  et  plus  chrestiennement,  el  estoit  à  peu  près  l’heure  qu’il  estoit  bier  entre  huict  et  neuf  du  soir,  et  parconséquent  le  temps  que  Phelonte  le  plus  galand  homme  de  France,  devoit  aller  au  rendez-vous  que  Philamie,  la  plus  spirituelle  dame  de  Paris,  luy  avait  donné»[11]  (Было  время  между  собакой  и  волком,  как  говорят  французы,  или  между  двумя  рассветами,  как  говорят  Испанцы  (что  одно  и  то  же),  но  говоря  более  по-католически  и  по-христиански,  был  час  между  восемью  и  девятью  вечера,  а  значит  время,  когда  Фелонт,  самый  галатный  человек  во  Франции,  спешил  на  свидание,  которое  назначила  ему  Фламия,  самая  умная  дама  Парижа). 

Имитация  зачина  Комического  романа  поддержана  сходным  замыслом,  заявленным  в  подзаголовке – «Demy-Roman  comique  ou  Roman  demy-comique»  («Комический  полуроман,  или  Полукомический  роман»)[12]. В  любом  случае,  этот  прием  понравился  некоторым  российским  авторам,  которые  пользовались  им,  как  Богданович,  без  явной  сатирической  цели.  В  conte  Сергея  Тучкова  Слѣпой  съ  фонаремъ (1789)  есть  пассаж,  явно  восходящий  к  тому  же  источнику,  хотя  речь  здесь  идет  о  темноте  ночи,  а  не  о  восходе  или  закате:  «Когда  скончавши  Фебъ  свой  златозарный  путь,  Въ  кристальныя  струи  заѣхалъ  отдохнуть;  Съ  покровомъ  мрачна  ночь,  оставивши  Эреба,  Явилася  затмить  лазурь  пространна  неба;  Но  звѣздъ на  свой  покровъ  она  не  наложила,  А  съ  ними  и  луну  взять  такъ  же  позабыла,  Или  яснѣй  сказать,  та  ночь  была  темна,  Сокрылись  въ  облакахъ  и  звѣзды  и  луна – […]  слѣпой […]  спѣшилъ  тогда  домой»[13].

Джон  Гаррард  возвел  к  Комическому  роману  бурлескные  материализации  мифологемы  колесницы  солнца  в  Пересмешнике  М.Д. Чулкова[14].  Однако  здесь  можно  говорить,  скорее  всего,  о сходстве структуры бурлескной фразы, объединяющей разные стилистические регистры (в сочетании со способом построения нарратива, при котором читатель оказывается соучастником), – сходстве, которое дало возможность Катрин Жери вписать Чулкова и сказ Лескова в английскую и французскую нарративную традицию Филдинга, Диккенса и Теккерея, где их предшественником оказывается Скаррон[15].  Разобранный  фрагмент  Скаррона  в  конце  XVIII  века  не  утратил  аллюзивность.  

ПРИМЕЧАНИЯ